Omnia - The Raven: by Edgar Allen Po (music by Omnia)
Once upon a midnight dreary, while I pondered weak and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore,
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, tapping at my chamber door.
“Tis some visitor,” I muttered, “tapping at my chamber door -
Only this, and nothing more.”
Ah, distinctly I remember it was in the bleak December,
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow; – vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow – sorrow for the lost Lenore -
For the rare and radiant maiden whom the angels named Lenore -
Nameless here forevermore.
And the silken sad uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me – filled me with fantastic terrors never felt before;
Presently, to still the beating of my heart, I stood repeating
“Tis some visitor entreating entrance at my chamber door -
Some late visitor entreating entrance at my chamber door; -
Merely this, and nothing more,”
Out into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before
But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, “Lenore!”
This I whispered, and an echo murmured back the word, “Lenore!”
Merely this and nothing more.
Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon again I heard a tapping somewhat louder than before.
“Surely,” said I, “surely that is something at my window lattice;
Let me see then, what thereat is, and this mystery explore -
Let my heart be still a moment and this mystery explore; -
“Tis the wind and nothing more!”
Open wide I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately raven of the saintly days of yore.
Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door -
Perched upon a bust of arice just above my chamber door -
Perched, and sat, and nothing more.
Soon that ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
“Though thy crest be shorn and shaven, thou,” I said, “art sure no craven.
Ghastly grim and ancient raven wandering on the nightly shore -
Tell me what thy lordly name is on this Night’s Plutonian shore!”
Quoth the raven, “Nevermore.”
Now the raven, sitting lonely on that placid bust, spoke only,
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
Nothing further then he uttered – not a feather then he fluttered -
Till I scarcely more than muttered “Other friends have gone before -
On the morrow will he leave me, as my hopes have flown before.”
Quoth the raven, “Nevermore.”
Then, methought, the air grew denser, perfumed by an unseen censer
Swung by Seraphim whose foot-falls tinkled on the tufted floor.
Once more, on the velvet sinking, I betook myself to linking
Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore -
What this grim, ungainly, ghastly, gaunt, and ominous bird of yore
Meant in croaking “Nevermore.”
“Prophet!” said I, “thing of evil! – prophet still, if bird or devil! -
Whether tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
Desolate yet all undaunted, on this desert isle enchanted -
On this home by horror haunted – tell me truly, I implore -
Is there – is there balm in Gilead? – tell me – tell me, I implore!”
Quoth the raven, “Nevermore.”
“Prophet!” said I, `thing of evil! – prophet still, if bird or devil!
By that Heaven streched above us – by that God we both adore -
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels named Lenore -
Clasp a rare and radiant maiden, whom the angels named Lenore?”
Quoth the raven, “Nevermore.”
“Be that word our sign in parting, bird or fiend!” I shrieked upstarting -
“Get thee back into the tempest of the Night’s Plutonian shore!
Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!
Leave my loneliness unbroken! – quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!”
Quoth the raven, “Nevermore.”
Now the raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of arice just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon’s that is dreaming,
And the lamp-light o’er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
Will be lifted – nevermore!
PS: Ни одно художественное произведение не переводилось на русский язык так часто, как это стихотворение Эдгара По. Существует более двух десятков переводов “Ворона”. Уступил даже знаменитый монолог Гамлета “Быть или не быть”: его переводили “всего” шестнадцать раз. Первые русские переложения “Ворона” появились в 1878 году. А классическими считаются переводы, сделанные символистами: Бальмонтом, Мережковским, Брюсовым. Константин Бальмонт написал также очерк о жизни и творчестве американского поэта, который до сих пор продолжают использовать в качестве предисловия к сборникам избранного и собраниям сочинений Эдгара По. Разумеется, “Ворона” переводили и в советское время и продолжают переводить до сих пор. Особенно интересно проследить, как искали переводчики русский эквивалент ключевому слову “Невермор”. Андреевский сто двадцать лет назад перевёл буквально: “Больше никогда!” Его современник Пальмин ограничился одним “Никогда”. Брюсов и Мережковский последовали примеру Андреевского, Бальмонт – Пальмина. Однако оба варианта страдали одним существенным недостатком: пропала фонетическая нагрузка, то есть два “р” (“Невермор!”), которые позволяли Эдгару По соединить человеческую речь и воронье карканье. В 1907 году переводчик Жаботинский нашёл выход: он отказался от поисков русского аналога и оставил английский оригинал – “Невермор!” После чего поиски поиски в этом направлении на целых полвека прекратились. Лишь в 77-ом году появился новый русский эквивалент. Василий Бетаки отдал предпочтение “каркающему” “не вернуть”. В восьмидесятые годы Николай Голь нашёл ещё один вариант: “всё прошло”. (C)Ефим Шуман, 1999
PSS: Попугай
Жизнь моя казалась сказкой
Я всегда стираю с “Лаской”
Но вчера купил “Ленор”
Че за лажа? Невермор…
Раз однажды, темной ночью, и крестьянин, и рабочий
Спали мирно, сомкнув очи, отдыхая от трудов.
Только гопники лихие и порядком уж бухие
Необузданной стихией нарушали сон дворов.
Я сидел, склонясь над книгой, погруженный в мрак веков.
Завтра мне сдавать экзамен, был к нему я не готов.
Это был декабрь холодный, я, студент полуголодный,
Весь в лохмотьях, весь немодный, пялил полусонный взор
На учебника страницы. Нахуй я пошел учиться?
Лучше сразу удавиться, чем учить весь этот вздор.
Жил бы я в своей деревне, пас свиней бы до сих пор.
Не учился б nevermore.
Вдруг раздался тихий шорох, зашуршало что-то в шторах
Мыши затаились в норах, страх залез ко мне домой
Может, это приведенье, полуночное виденье
Незаметной черной тенью здесь тревожит мой покой?
Но мое сердцебиенье подсказало объясненье
Неуместного волненья:
Это глюк обычный мой.
Подошел к окну я мигом, на столе оставив книгу
За окном я вижу фигу – то есть, просто ничего.
И подумал я с досадой: “видно, спать уже мне надо”.
Но почувствовал я рядом снова глюка моего.
Что за нахуй? Вот засада!
Нет, не видно ничего.
Вдруг в окно влетает птица и по комнате кружится,
А потом она садится на бюст Ленина в углу.
Это попугай волнистый, весь ухоженный и чистый,
С видом важного министра он накакал на полу.
Говорю ему: “Эй, мистер,
Щас получишь по еблу!”
Мне смешно, смеюсь я мощно в час видений полуночных
Это попугай, не больше. И бояться – чистый вздор.
Я на птицу пялю очи через призрачный мрак ночи,
Ну а птица важно очень пялит на меня свой взор.
Говорю я попугаю: “Каркать можешь ты, я знаю.
Одного не догоняю – говорить ты можешь, бля?
Если можешь, то ответь мне – как мне называть тебя?”
Он ответил: “Ни хуя!”
Так мне птица отвечала. Мне еще смешнее стало.
Что за сволочь так назвала попугая своего?
И его ответ абсурдный, несуразный и сумбурный
Растревожил мозг мой бурный. Смех – и больше ничего.
Говорю я: “Ты все знаешь, ты давно уже летаешь,
Ты все видишь, примечаешь, так ответь мне на вопрос:
У меня экзамен завтра, говори мне только правду,
Нарисует ли в зачетке тройку препод-хуесос?
Ничего не знаю я”.
Он ответил: “Ни хуя!”
Кто-то ржет в тиши дворовой. С бюста Ленина сурово,
Мрачно, словно Путин Вова, смотрит птица на меня.
Мне смеяться или плакать? Птица продолжает какать.
Видно, научили каркать русским матом птицу, бля!
Задаю вопрос я новый: “Доживу ль до утра я?”
Он прокаркал: “Ни хуя!”
Говорю я: “Эй, приятель! Видно, дьявол твой создатель.
Каркать нецензурно хватит и лети отсюда, бля.
Ты, пернатое, блин, чудо. Убирайся прочь отсюда,
Чтоб тебя не видел я. Ты не птица, а свинья!
Он ответил: “Ни хуя!”
Я сижу, прижавшись к стенке, у меня дрожат коленки.
Я направил свои зенки на бюст Ленина, и вот
На вожде пролетарьята чудо призрачно-пернато
Смотрит хитро, нагловато. В общем, попугай-урод.
Дни идут, идут недели.
Где же свет в конце тоннеля?
Сам себе отвечу я:
“Света нету ни хуя”.
^_________^
врать плохо, врать можно.